05 окт 2007—03 ноя 2007

Живое и мертвое

Большая картина Петра Швецова “Ночной дозор”, открывающая выставку, – не римейк, не реплика, не пародия ни на Рембрандта, ни на одноименные фильмы. В ее основе сюжет другого известного произведения голландской школы живописи – наказание охотника. Пытливый иконолог может прочесть здесь и другие сюжеты: восстания зверей, природного царства против тотальной власти человека над миром (вторая часть “Крокодила” Корнея Чуковского) и ожившие экспонаты из “Ночи в музее” или дикие звери джунглей, явившиеся внезапно из другого, враждебного мира в игре “Джуманджи”. Однако и от рембрандтовской картины здесь тоже что-то взято и, если приглядеться, немало. Двадцать три стражника и собака выступают в дозор и двадцать три зверя собираются на поляне после совершившегося возмездия: повешенный охотник (привет некрореалистам) – это не шутки. Пространство картины построено таким образом, что включает зрителя в происходящее, делая вас невольным соучастником некоего мрачного зловещего действа. Живопись пропущена живительным кровяным током в мертвые тушки зверей подобно алхимической операции, превращающей мертвое в живое и наоборот. “Ночной дозор” экспонирован очень неудобно для зрителя: под углом, нависая, скособочившись, холст выламывается из отведенных ему рамок пространства как тот футуристический грузовик в гостиной, вторжение которого нарушает чинность и этикет.

Живописные изображения зверей, гадов и птиц очень экспрессивно и страстно переданные художником, обступают вас сразу же, как только вы оказались в этом пространстве таксидермического сюрреализма. Центральной частью инсталляции является чистый белый фонтанчик, выложенный кафельной плиткой, кое-где “инкрустированной” росписью: черно-белые существа из необъятного природного бестиария милы и игрушечны. Стерильность хирургически безупречного объекта работает на контрасте с густой фактурой живописи и всего остального – однако все это лишь увертюра к видеоряду, способному окончательно взогнать и без того высокий градус страха пополам с отвращением у излишне эмоционального зрителя.

На двух жидкокристаллических экранах, вмонтированных в вертикальную панель фонтана, демонстрируется кадры, снятые как будто бы бесстрастной камерой слежения. На одном – по длинному бесконечному коридору держась за руки, убегают от неизвестной опасности, падая и подымаясь, расцепляясь, маленькие брат и сестра, на другом – тот же коридор, но только пустой. Страх и морок исчезновения-появления явлен здесь из самых потаенных глубин бессознательного детской памяти на фоне монотонно журчащей струйки воды, льющейся из утиной головы.

Гуси-лебеди улетели, мамы нет, лисичка-сестричка на раздобытки ушла, дети остались один на один с Бабой-ягой и мрачными призраками, оживающими, обступающими их как старик-колдун на гоголевском портрете. В сказке все заканчивается благополучно, надо только набраться сил и дождаться счастливого конца, здесь закольцованная картинка бегущих детей, равномерное перетекание “живого и мертвого” нагнетают тревожный до тошноты и головокружения страх, хичкоковский саспенс. И это притом, что сами по себе подобранные вещи и вправду способны реанимировать кабинет средневекового алхимика, чернокнижника, собравшего у себя нечто вроде допотопного музейчика – кунсткамеры, набитой всякой всячиной.

Что же заставило художника прибегнуть к столь массированному и агрессивно-натуралистическому воздействию своих произведений? Очевидно, желание вдохнуть в живопись, в искусство со всей страстью и яростью жизнь, способную своей живой водой вернуть нас в чувство, прорвать надоевший экранный гламур, снова вернуть искусству сильные чувства и переживания. Благородный олень смотрит из темноты ночи, двенадцатиполосный тушканчик, сова и летучая лисица, выхваченные светом фонарика переливаются как драгоценные камни, разноцветный фазан клюет “зерна новой живописной выразительности”, щедро и в избытке разбросанные художником, в картинах-аквариумах верещат сверчки, струя воды падает в раковину фонтана, на дне которой живет каракатица, дети никогда не добегут до конца коридора, звук выключен, коридор пуст.

Глеб Ершов