24 мар 2006—22 апр 2006

"Естественные истории"

Я изучил кузнечика, я изучил пчелу…
Н. Олейников

Большие холсты невидимой границей поделены на две примерно равные части: с одной стороны на вас смотрит симпатичная рыжеволосая девушка, с ослепительной улыбкой нюхающая букет цветов, или же галантный брюнет с набриолиненным пробором томно склоняется к своей даме, пышной шатенке с ярко накрашенными губами; с другой же стороны мы видим нечто такое, что за исключением скелета майского жука циклопических размеров без комментариев самого художника определить довольно трудно. «Пищеварительные органы рака, общее расположение органов в теле окуня, пищеварительные органы жука, скелет лягушки, схематические изображения кровообращения насекомых, внутренние органы гусеницы» – сверяясь с подписями под гравюрками в атласе, с которого они переносятся на холст, сообщает Сергей. «Крылышкуя золотописьмом тончайших жил, кузнечик в кузов пуза уложил прибрежных много трав и вер…» - вспомнилось мне из В. Хлебникова, но первые ассоциации, конечно же, с Н. Олейниковым: «Над системой кровеносной, разветвленной словно куст, воробьев молниеносней пронеслася стая чувств».

То, чем занимается в своем творчестве Денисов, не просто как-то обозначить. Отшельник, мастерящий на захламленной мансарде петербургского доходного дома «дорогие сердцу эрмитажи», соединяющий в «паутинный дол снастей» какие-то диковинные палимпсесты мертвой природы, черпающий свое вдохновение в пыльных залежах букинистических лавок: гравюры, открытки, книги, фотокарточки, атласы.… Матово поблескивает крыло мухи в слюдяной оправе, ветвится анемичный фейерверк сосудов на разрезе альвеол, художник колдует над сочлененьями лапок и перепонок, кружевом из усиков, жал; легкие трупики насекомых садятся на потускневшую амальгаму старого зеркала. Алхимическая тайнопись несоединяемых частей с брезжащей надеждой на рождение новой призрачной жизни посредством хитроумной механики собирания, сопряжения всех элементов в некий метафизический аппарат, наподобие «Большого стекла» М. Дюшана.

Теперь представьте все то же самое, только в стократно увеличенном масштабе в формате больших полотен: если целующаяся любовная пара, сошедшая с рекламы мыла или духов (неважно какого времени) вполне соразмерна зрителю, то мертвый майский жук – чудовище гигантского размера, о близком существовании которого наши гламурные создания даже и не подозревают. Жук реет как фантом, Кафка сознания, в котором мысль о близкой смерти существует как-то автономно. Советский (кондово-бедный) оформительский стиль щитовых плакатов, написанных по трафарету, легко сопрягающийся здесь с воинствующим гламуром широкоформатных билбордов, с легкостью же примиряющий и любовную пару, и скелет жука в одно пространственное поле изображения, с одним общим горизонтом, возводит реализованный принцип «заумного алогизма» (К. Малевич «Корова и скрипка») до уровня высокой бессмыслицы («Еще у меня есть претензия, что я не ковер, не гортензия» А. Введенский).

Анатомическое строение органов насекомых, рыб и земноводных – это своего рода разрезы, с помощью которых художник препарирует чувственный глянец открыточных существ. Такая «анатомия любви» в зощенковском духе: «Так о чем же пел тогда соловей?» - «Жрать хотел!».

Глеб Ершов
кандидат искусствоведения,
куратор галереи “Navicula artis”

Мое первое заочное знакомство с Сергеем Денисовым состоялось лет шесть назад в галерее «Борей», где были представлены большие слюдяные и амальгамные панели, служившие декоративными панно или даже столешницами. Останки насекомых, запаянные в разные оболочки – прозрачные и зеркальные, глухие, как саркофаги, и открывающиеся, как музейные витрины. Пахнуло чем-то старым, как засиженное мухами окно в деревне, когда ты возвращаешься туда после долгой зимней разлуки. Все это тлен и нафталин, подумалось мне. Художник Денисов – человек средневековья, с его интересом к реликвариям и к сложной орнаментике гербариев, составленных из органической материи и рисунков, исследующих жизнь. Рисунков, напоминающих миниатюры Каролингов и древних украшателей пещер, затерянных в нынешних французских горах. Художник, для которого несоразмерность масштабов является очевидной истиной, для зрителя же – наивностью, граничащей с почти религиозной символикой. Маленькие человечки с головами, образованными лепестками растений или крылышками насекомых. Как-то немодно создавать такие коллажи – немодно, но притягательно.

В Государственном центре современного искусства на открытии выставки «Препараты и пособия», впервые наглядно представившей творчество Сергея Денисова московской публике и критике, прозвучала фраза: Денисов – художник смерти. Самым удивительным открытием было то, что Денисов – художник жизни. Что все эти стрекозиные крылышки и коконы – вовсе не останки, а лишь отброшенная оболочка, платье, оставленное за ненадобностью, подарок – для исследователя костюма, этноса, мира. Что вечность, несомненно, его притягивающая, на самом деле складывается из сиюминутного, которое, в силу повторяемости, оказывается постоянным, даже архетипичным. Что его прозрачные склады сброшенных одежд – летопись времени, но не эпохи, так как все это – реликварии того, что существует во все времена. По крайней мере, времена, доступные для обозрения человечеству.

Обращение к большой форме – в виде огромных холстов – кажется интригующим. Сочетание в одной плоскости несоединимого – еще более. Рядом с привычно Денисовскими персонажами – объединившими в себе наследие членистоногих и чешуекрылых с пластикой «лиан» и волосатых «растений», появились напомаженные юноши и девушки, склонившиеся друг к другу и шепчущие будто – «Денисов?» – «Жизнь!». Фарфоровые головки, подкрашенные губы, игрушечные букетики, сплетенные руки, – находят отклик в лабиринтах обнаженных внутренностей рыб, причудливых изгибах форм, прячущихся за полостями земноводных и насекомых, расчлененных и преодолевающих разрыв плоти.

Красота для всех и красота для посвященных. Денисов декларирует свою любовь к китчу и сталкивает его с «сакральным». Холсты залиты краской, как будто позаимствованной из мастерской советского оформителя, переносящего картинки из учебников на большие фанерные плоскости. Стремление превратить живопись в бесстрастную раскраску дидактических стендов придает работам статус научных материалов, наглядного пособия. Вопрос о возможности и правомерности сочетаний не стоит. Персонажи Сергея Денисова существуют в одной плоскости, естественно не замечая друг друга, как и положено героям, живущим в пространстве утвержденных канонов. В его последних работах кто-то увидит дань модной нынче живописи, кто-то, как это принято, увлечение поп-артом. Однако, возможно, на самом деле Денисов впервые приоткрыл свое истинное лицо, и заявил во весь голос, что ему надоело в глазах других быть художником смерти?

Ирина Горлова
начальник Отдела художественных программ
Государственного центра современного искусства (Москва)