Заметки воображаемой страны
Поднимаю голову вверх, чтобы проверить, достаточно ли опустилось солнце — хочу понять, как лучше скомпоновать кадр. Если оно высоко, то можно отдельно снять дубль солнца и земли. Но всё-таки стоит подождать: на закате солнце теряет свою яркость и становится алым, и на видео начинает выглядеть нарисованным. К вечеру возникает усталость, желание уйти. Путь домой неблизкий, предстоит проткнуть тело города, вернуться из пограничной территории обратно. Возвращаться легче, но каждый раз волнительно. Нужно пересечь реку вброд, либо идти по старым шинам, для устойчивости набитым камнями.
Движение становится ключевым элементом. Движение тела, мысли, изменение места, перемена дней. Возвращение и уход, приближение и отдаление. Я качаюсь как маятник, столбенея в неделях и днях. Как сильно можно раскачиваться и можно ли жить таким образом. Всё, что создаётся в движении, делается чуть иначе, изобретая каждый раз заново, что уже было открыто. Нажать на спуск камеры, пальцем продавить кнопку, отсчитать время, выбрать ракурс, выйти в кадр, зная, что идёт запись. Записать себя на камеру в вертикальном положении. Записать это время, которое можно было потратить на что-то другое.
Запахи и температура, ветер, свет — чувствую себя оператором станции, снимающим показания. Делаю отверстие в фольге, затем ещё одно, и ещё — сотни отверстий, через которые начинает проникать свет. Сколько его нужно? В какой последовательности он должен проходить и попадать на светочувствительный материал?
Действительность остаётся за кадром, здесь только её следы, переработанные временем. Доносящееся эхо больших городов, которое можно найти под ногами в виде ржавой железки. Я чувствую, как искусство хочет быть выверенным, хочет быть ответственным, иметь связь с действительностью, и оно само становится ею. Эхо искусства лежит под ногами, переплетается нитями полевых дорог и сорной травы. Потерявшее тонус оседает в музеях, где нет зрителей. Ждёт пока его прочитают на забытой странице. Его пыль поднимается и оседает, стоит пройти мимо. Оно лежит слоями; то, которое не случилось, и уже не может случиться — я вижу его на оставленных стелах за горизонтом, в земле, изнывающей от жары. Каждый раз я начинаю здесь заново, и вижу новое. Пересечения солнц сквозь пальцы, его линии проникают под немного разным углом, незначительным, но достаточным, чтобы создать образ, который я не могу представить иначе. Сквозь пальцы я не вижу ничего другого, кроме своей руки и солнца, и этого становится достаточно.
Само место при правильном построении взгляда оказывается больше отдельно взятого произведения. Потенциал пространства оказывался для меня убедительнее событий, требующих воспроизводить себя, чтобы быть видимыми. Так можно сказать и о человеке, о самом факте его существования в определённом месте, безотносительно его достижений. Вероятно поэтому я увидел в отце именно этот потенциал, в нём выразился образ человека наедине с пространством, образ ничем не уступающий произведениям ленд-арта, которые, как мне представлялось, были наиболее близки к той идее искусства, в которой я увидел ценность, достойную быть ориентиром. Это превращает жизнь в произведение искусства, растворённое во времени и месте.
Потенциал образа человека, способного помыслить пространство и своё место в нём, воссоздать иной уклад жизни, имеющий связь, уходящую корнями в память земли. Раствориться в нём и собраться вновь каждый раз, когда мысль становится не остановить. Что могло бы быть, если бы история пошла иным путём, если бы мои места были подчинены современности.
Мне не давали покоя фотографии, сделанные мной в 2009 году — тогда, снимая на старые советские камеры, я оказался в местах, где ранее один не оказывался, на границе города, переходящего в поселок Известковый, Успенка и Кировский. Где-то там разбросанные остатки мусора, сорная трава, полевые дороги и сопки, слабые руины зданий заложили идею соприкосновения с опытом жизни как она есть, распластанной, охраняющей свой покой в этой земле. Это впечатление было сильным, и оно осталось таким. В отличие от шахты, где фигура отца направляла меня, здесь я оказался за линией, за границей один, с палящим солнцем и запахом сорных трав. Когда я работаю в удалённых местах, моя тревога находится там, где я слишком близок к людям, либо слишком от них далеко. Где-то посередине этого состояния я могу ощущать себя уверенно, чувствуя связь и возможность контроля. Там я ощущал это – путь, который я могу пройти своими ногами и вернуться целым домой.
Я не перестаю задумываться, что это значит для меня. Это чувство, которое я не могу испытать нигде более. Почему там я ощущаю смысл, ценность которого не вызывает вопросов? Может ли случиться так, что люди, сами того не понимая, создали то, чего не должно было быть? Смысл, который нельзя разделить на части и который возникает только там.
Каждый раз, когда я снимаю траву под ногами, я понимаю, что это убедительнее всего, что я видел. Когда я поднимаю голову, я вижу общее солнце, которое светит на эту траву. Я представил что было бы, если бы этих солнц было множество. Как бы я ощущал себя, если бы было множество меня, способных быть рядом, ходящих вереницей друг за другом и думающих в 10, в 100 раз больше об этом, приблизило ли меня к разгадке этого места?
Мгновения мысли скоротечны, но ощущение длится долго. Я ощущаю близость этого пространства, этой страны, где я могу оказаться, лишь помыслив её так, и где, как мне кажется, могут быть ответы на все мои вопросы.
В диалоге с собой, в тех соблазнах, которые окружают меня, я порой отдаляюсь и забываю, что это место существует, что оно становится таким, когда я оказываюсь в нём. Некоторые образцы искусства приближаются к этому, описывая нечто, что может намекнуть на этот смысл, на лишения и преодоления, на ситуации, где нужен риск. А я понимаю, что не готов рисковать. Вероятно, это останется блеклой тенью, опытами, подготовленными на экспорт для публики. Не для человека. А о нём я не могу сказать ничего внятного. Где-то там, на другой стороне света, я понимаю, что искусство могло бы себя найти, увидеть себя в этих местах, найти поддержку людей. Но сейчас я не вижу возможности этому случиться. Эти места медленно угасают, стареют вместе с родителями и для меня исчезнут вместе с ними.
Когда я выбираю по какой дороге пойти, если трава достаточно низкая, то я пойду по ней, держась меж двух дорог. Мысль растекается по плоскости, не встречая препятствий и всё, что я пытаюсь сделать — это найти для неё форму, ограничить её движение.
Момент позволяет мне заниматься искусством здесь, использовать любые инструменты, чтобы приблизиться к тому, что я имею в виду. Я хочу узнать, что за растение, и узнаю его за секунду. Я заказываю плёнку, и на следующий день она оказывается в моем распоряжении. Я записываю видео, и отправляю его в ту же секунду, находясь там, где столбы уже давно стоят с оборванными проводами.
Это место может быть прекрасной страной.
****
Этот текст был составлен мной на основе заметок, записанных во время полевой части работы над выставкой «В воображаемой стране» (2026), где основной линией становится идея расщепления солнца с помощью оптических инструментов. Сам процесс управления взглядом, двоение, троение, наложение линий горизонта друг на друга становится инструментом проявления «воображаемой» страны, которая существует параллельно с узаконенной территорией, окруженной границами.
Проявление страны происходит в приграничных территориях — родных для меня, одновременно наполненных контролем и избытком пространства. Таяние границ и контроля, опасность и родной дом соединяются в линиях света, пойманные через самодельные одноразовые объективы.
Дима Филиппов
