Вторая кожа: автопортреты Существа
Текст: Сона Серена Чу, независимый куратор
Перевод: Ксения Невзорова, историк искусства
Писать о практике Ильи Федотова-Фёдорова критически — значит отказаться от удобства биографии как простого ключа к интерпретации, и в то же время признать, что в его работах тело никогда не является исключительно метафорой. Детство художника было охарактеризовано чрезвычайной медицинской реальностью: редкое заболевание почек, длительные пребывания в больницах, постоянный пропуск школьных занятий, и следующее за этим нарушение социальной повседневности и непрерывности. Все, что осталось от него, представляет собой не устойчивый нарратив, а лишь отпечаток, обладающий противоречивыми температурами. В нём слились воедино страх и комфорт, а больница стала одновременно и убежищем, и местом заключения. Это противоречие становится скульптурной логикой. Там, где память не удается удержать в виде истории, она возвращается в виде материального объекта, напоминающего о процедуре — фрагмента, шва, оболочки, поверхности. В работах художника не просто изображается тело, а становится видимым процесс того, как оно становилось объектом, доступным для взаимодействия через протоколы, укутывания, классификации, и молчаливое насилие в ходе обращения с ним.
В языке Федотова-Фёдорова понятия «стирки» и «чистоты» — не просто бытовые мотивы, но институциональные операции, выступающие в качестве эпидермальных режимов. В больнице ткань — это не только тепло. Это инструкция. Человека заворачивают, укрывают, ограничивают в движении, обнажают и снова укрывают, и тело преобразуется в объект, который может быть обработан. Ткань становится проводником, границей между телом и институцией, мембраной, которая выглядит так мягко именно потому, что ее задача в том, чтобы избежать зрелищности. Выбор флиса — дешевого, повсеместно доступного, и в то же время успокаивающего — заостряет эти противоречия, и мягкость превращается в публичный язык заботы, который призывает к податливости, к соблюдению требований. Мягкости не нужно принуждение, она впитывает и поглощает. Она тренирует тело принимать то, что с ним делают, и приучает восприятие интерпретировать это принятие как норму.
Социальная жизнь, связанная с этим процессом, выходит за пределы больницы в повседневную навигацию, где инаковость (otherness) осваивается как практическая дисциплина: как избежать выделения из толпы, как остаться понятным, как защитить приватное внутреннее пространство, не делая его видимым. То, что художник называет «социальной маской» — не спектакль, а техника: контролируемое раскрытие себя, тщательно выверенная саморепрезентация, что-то вроде переключения кодов, которое создает ‘второе лицо’ в тот момент, когда обстоятельства этого требуют. «Я» (self) становится отрепетированным изображением стабильности, не из-за тщеславия, а потому, что публичное пространство часто поощряет узнаваемость и наказывает отклонение. В этом смысле особый фокус экспозиции на масках, доступных «аптечных» инструментах и оптика «защиты» превращаются в вопрос: «Какова цена кажущейся приемлемости, и какие части себя незаметно нейтрализуются, чтобы двигаться дальше?».
Возможно, именно здесь через свои работы Илья Федотов-Фёдоров обращается к зрителю, но не для того, чтобы обвинить, а чтобы взрастить в нем иную чувствительность: предлагает научиться быть серым, безликим, жить в том бесцветном промежутке, где невозможно быть ни полностью видимым, ни полностью стертым. Палитра художника постоянно возвращается к приглушенным оттенкам — «почти-телесный» и «почти-костяной», «вымытый» и «высушенный», словно чистота — это своего рода обесцвечивание, которое, уменьшая интенсивность сигналов тела, делает его более приемлемым. Безликость, в таком случае, становится не просто отсутствием, а стратегией выживания, нейтральной позицией в серой зоне, второй кожей, которая защищает личность, отказываясь давать миру устойчивую опору.
Концепция «ложного лица» Эрвина Гоффмана проясняет жестокость этого соглашения. Публичный порядок сохраняется, когда каждый понимает, что видит перед собой притворство, но принимает решение не разоблачать его. Маска становится общественным договором, и Федотов-Фёдоров превращает этот договор в скульптурную проблему. Что это значит — жить в соответствии с образом, который требуют поддерживать другие? Что это значит — когда лицо становится не просто выражением, но социальным контрактом? Когда «идентичность» — это лишь поддержание внешней оболочки, внутренность тела оказывается не освобожденной, а наоборот, скрытой от глаз. В то же время, в рамках проекта «Вторая кожа» «ложное лицо» никогда не состоит из одного слоя. Надеть одну маску — значит почти сразу потянуться за другой, до тех пор, пока маскировка не станет неотличима от контура тела, сливаясь с линией роста волос и становясь привычкой. То, что остается, может ощущаться как пустой сосуд, оболочка, которая выглядит необитаемой вне зависимости от того, находится ли кто-то внутри. Таксидермия усиливает этот парадокс. Она сохраняет, создавая форму вокруг отсутствия — иногда увеличивая, идеализируя или корректируя фигуру, чтобы поза сохранялась, а жест оставался динамичным, несмотря на неподвижность. Даже отказ от «ложного лица» не гарантирует полного узнавания или раскрытия — под ним может оказаться следующая оболочка и другая версия личности, превращенная в приемлемую и понятную. Идеализация тоже может быть маской.
Именно здесь скульптурная практика художника становится решающей — не только потому, что в ней используется текстиль или найденная одежда, но потому, что она заимствует таксидермическую логику, метод сохранения того, что не может остаться. В этой работе таксидермия — не трофей и не провокация. Это технология консервации, которая фиксирует присутствие, не гарантируя жизнь. Она сохраняет, в то же время молча признавая что то, что было сохранено — оболочка. Она создает непростое ощущение близости к чему-то личному, но больше недоступному. Этот эффект достигается путем использования ремесленных практик, которые напоминают и о домашнем труде, и о медицинских процедурах — сшивание, набивка, связывание, запечатывание. Эти жесты находятся на границе между заботой и операцией, мягкостью и сдерживанием.
В практиках шитья, которые Федотов-Фёдоров использует при работе с текстильными материалами, нет «аутентичности ручного труда» как эстетики. Это язык, который несет в себе хирургическую память, не иллюстрируя ее. Шов одновременно чинит и оставляет шрам, он — и интимность, и свидетельство. Акт сшивания становится настойчивым утверждением того, что тело — и особенно тело, вписанное в контекст институций — всегда уже опосредовано процедурами. Именно поэтому работа Ильи Федотова-Фёдорова ощущается пост-цифровой в особом смысле: не через явные отсылки к экранам и цифровой культуре, но через отказ от этой нематериальности, кажущейся простой и лишенной противоречий. В момент, когда тела постоянно абстрагируются в данные, профили и изображения, художник упрямо выбирает возвращаться к материальным задачам — старым техникам, архивированию, ручному труду — поскольку идентичность все еще создается на уровне материи. «Я» изготовлено. «Я» обработано. «Я» отмыто.
Использование личных вещей художника — кожаной куртки, обуви, поношенной одежды — заостряет параллель с таксидермической практикой, превращая ее в некое подобие реинкарнации. Одежда — самая интимная публичная поверхность. Она находится между телом и миром: удерживает пот, форму, привычку, осанку. Когда эта одежда перерабатывается в скульптурный материал, она дает личному архиву видимость, но не превращает его в исповедь. Гардероб становится маленьким кладбищем «нас», создаваемым через материал, который жил вместе с телом, а теперь сохраняет его отсутствие. Это исключительно важный поворот: вместо того, чтобы пытаться раскрыть «я» путем снятия слоев, работы художника показывают, что это «я» продуцируется через слои, через укутывание. В этот момент идентичность не скрывается за поверхностью, а формируется ею.
Напоминающие существ формы, представленные в экспозиции, расширяют этот аргумент за пределы человеческого портрета и помещают его в неопределенный дочеловеческий регистр. В рамках этого проекта власть никогда не невинна. Существо – это что-то, что институция не может полностью назвать, общественный порядок не может комфортабельно разместить, а «приемлемых» лиц не может поглотить без остатка. И все же существа в этом проекте настойчиво предстают как автопортреты. Автопортреты не как подобие, а как состояние, в котором «я» изображено до того, как оно укрепится в идентичность. В то время как классический автопортрет обещает внутреннюю истину, Федотов-Фёдоров предлагает более хрупкое и политическое утверждение. Существо становится автобиографией, еще не переведенной на приемлемый язык. Это «я» в момент его формирования институциональной заботой, социальной маскировкой и непрекращающимся требованием оставаться понятным. Вот почему «вторая кожа» — скульптурная основа выставки. Вторая кожа является границей: защитной, интимной, и никогда не нейтральной. Она может укрыть, может ограничить, может согреть и может дисциплинировать.
Скульптурный язык Федотова-Фёдорова наиболее силен именно там, где он отказывается разделять личное и институциональное. Инаковость предлагается не как концепция, которую можно принять или некоторым образом осмыслить; она появляется как материальное условие, которое формирует тела и лица. Социальная маска — это проживаемая техника, которая переходит в форму, а таксидермия — это не эстетическая диковинка, а способ сохранения присутствия «я», не притворяясь, что это присутствие когда-нибудь сможет быть цельным. Более того, в проекте ремесло используется не просто в качестве украшения, а как утверждение того, что идентичность создается через процедуры, которые могут укрывать и нейтрализовывать одновременно. И вот, цитируемое художником предупреждение Эрвина Гоффмана возвращается в конце, не как слоган, но как диагноз — «не спите!» — не потому, что кто-то охотится за вами извне, а потому что самые эффективные силы уже внутри повседневности — внутри мягкости, чистоты, заботы, внутри лиц, которые мы надеваем, чтобы другие могли сохранять спокойствие. Они повсюду, и они так близки, что не могут быть увидены — если только работы Ильи Федотова-Фёдорова не научат нас, болезненно и нежно, как видеть. В этом сером безликом промежутке нам остается задавать вопросы; но не о том, что скрыто, а о том, что было мягко стерто, чтобы мы могли беспрепятственно проходить через мир.
